|
Жизнь моя той весной решительно переломилась, чему предшествовало и содействовало множество подталкивающих обстоятельств, хотя мне тогда казалось, что я сам ее переломил.
 В газете я проработал полных семь лет, мне было уя?е тридцать три, казалось, что не остается времени записать накопленное, хотя я и не знал, смогу ли сказать что-либо интересное и значительное для других. И я ушел из газеты, как говорили друзья, «на вольные хлеба», никто из близких, кроме Лены, меня не понял, потому что никакого денежного запаса либо имущества, обладающего продажной ценностью, у нас с нею не было, а долгов я всю жизнь избегал. Старший брат, живущий на Севере, не мог мне помочь — ему самому было тяжело со своей нелегкой судьбой, а младшему, работавшему столяром в Чернигове, совсем приходилось туго. Жил он в промерзающем бараке с я^еной и маленькой дочерью, кухня брикетного отопления на девять семейств, все удобства, как говорится, во дворе, ему не хватало самого необходимого, и большое горе не обошло его той порой: трехлетняя дочка простудилась и умерла. Мама, живущая тогда со мной, ничего не говорила, переживала за всех пас про себя, не спала ночами, то и дело хваталась за сердце, которое пе выдержало под конец — инфаркт миокарда в семьдесят-то лет!Но в газете я больше уже не мог — она забирала все время, изнуряла донельзя. Правда, никакой работы я никогда в жизни не боялся, иногда она боялась меня, но чаще мы с нею дружили. А тут все разладилось. Сложный и тонкий литературный процесс, на который я, как редактор отдела литературы и искусств центральной газеты, должен был в какой-то стенени влиять, предъявлял ко мне через некоторых газетных сотрудников подчас невозможные требования. Почти нельзя было избежать пошлого лавирования, чему я не был обучен, мелкотравчатого политиканства, рождающего в душе бешеный, до ослепления, протест, поддержки модных сиюминутных произведений, вызывающих у меня изжогу.
|
