|
И вот однажды зимой, когда я впервые на лыжах шел по мытищинскому лесу, то увидел вдоль свежей лыжни молодые деревца — вырванные с корнем из мерзлой земли елочки п сломленные вершины юных  сосенок. Взялся их считать и, объехав пятпкилометровый круг, насчитал более сотни загубленных подростковых деревьев. Причем они по две-три штуки лежали на поворотах и пересечениях с другими лыжными маршрутами, а чтобы этот новый маршрут отличить, рядом с зелеными ориентирами всюду были воткнуты в снег бумажные флажки на палочках и типографским способом на флажках значилось спортивное общество — «Д». Всю дорогу меня обгоняли быстрые лыжники, а когда я дошел до финиша, то спросил у людей в форме и с красными повязками на рукавах:
— Товарищи, вы зачем погубили больше ста молодых деревьев?
— Каких еще деревьев? Вы кто такой?
— Неважно, кто я. А вот кто будете вы? Работники милиции?
— Послушайте-ка! Не мешайте, пожалуйста, работать!
И они уткнулись в свои секундомеры.
Явление, которое я не знаю, как назвать, может включать в себя и большие вопросы нашей повседневности, и совсем будто бы незначительные. Вот примеры того и другого.
Неподалеку от этой самой сердцевины мытищинского леса, можно сказать, па подступах к нему, несколько лет назад поднялись гигантские корпуса перлитового завода. Сюда везут из Армении особый камень, дробят его тут, спекают, он во много раз увеличивает объем, и легкая перлитовая крошка идет па заполнение бетонных смесей. Очень нужное предприятие для столичных строек, спору нет, но почему оно разместилось в лесопарковой санитарной зоне Москвы? Из ревущих выхлопных жерл завода летит мельчайшая и легчайшая пыль, а также белые хлопья, слоем устилающие окрестности. По этому поводу был я в Мытищинском городской и Московской областной санэпидемстанциях', разговаривал с руководством завода.
|
