|
Волшебный «Женьшень» Пришвина читаешь — словно пьешь из того лесного ручья, о коем я говорил ранее. Автор вспоминал: «Свою душу, себя в незнакомой природе отразил или, наоборот, незнакомую  природу отразил в зеркале своей души, и это отражение природы в себе и себя в природе описал». Нет, что ты ни говори в пользу сидячего образа ясизни для писателя, а вот не выдели Чехов и Пришвин по три месяца на Сибирь и Дальний Восток — не имели б мы ни «Острова Сахалина», ни «Женьшеня», сделавших всех нас богаче и че-ловечнее...
Должен сознаться, правда, что посещение Дунино укрепило мои максималистские взгляды тех лет. Дом Пришвина был заперт. По примеру других посетителей я оставил в створе калитки записку, обратившись в ней к Пришвину, как к живому, и прошел за околицу, к деревьям и травам. Нет, Пришвин был все же недосягаем! Он в каждой травинке умел находить смысл, наполняя весь мир поэзией, живущей в его душе, учил наблюдать и размышлять. А мне тогда хотелось действовать. Я вообще не замечал ничего вокруг, если меня захватывало то, что, как мне казалось, был обязан я исправить. Пришвин мог из сухого листочка, трепещущего на осенней осине, сделать прекрасное стихотворение в прозе, а я просто не видел этого листочка и не хотел видеть, потому что перед глазами стояло совсем другое, такое далекое и такое близкое, — заливаемый вонючей жидкостью Байкал и редеющие под топором южпосибирские кедрачи.
Помнится, купил я тем летом «Незабудки», книгу
Пришвина, изданную в Вологде, — заметки писателя, не
вошедшие в шеститомное Собрание сочинений, и еще раз
убедился в силе п|м инского слова. Он хорошо там пи-
шет, что пробным камнем истинного творчества является,
может быть, тайная современность рассказа о несовре-
менных вещах, а без современности, заключенной в про-
изведении, нет влияния на читателя. Конечно, думал я,
Пришвин и в будущем найдет своего читателя; влияя на
него, выдержит, наверное, любое испытание на долговеч-
ность своих трудов. Только у писателей и читателей
всегда было и будет разное понимание истинной совре-
менности, и нам не дано знать, что станет мерилом цен-
ностей у читателей будущего. Лишь бы сыроежка на дач-
ном участке для них не сделалась дороже, чем гектар
хлебородной земли, рухнувшей в овраг но соседству.
И столь тревоишое условное противопоставление я риск-
нул употребить потому, что сегодня, в тот день, когда
написались эти строки, и завтра, когда вы прочтете их,
трудная реальность наших пашен подобьет многолетний
неизменный итог — к вечеру каждого дня навсегда ис-
чезнет в овражных обвалах двести пятьдесят гектаров
плодородных земель. Мне кажется, нужна очень сильная
воля, чтобы преднамеренно закрывать глаза на подобный
факт и писать о том, как, например, шумит луговая овся-
ница, как топко обводит всех вокруг пальца неуловимый
разведчик, или же долго и психологически достоверно разбирать отношения героя и героини, до самой последней страницы оставляя нас в захватывающем неведении относительно того, юркнет или все же не юркнет она к нему под одеяло...
И еще я под Звенигородом встретился с Пушкиным...
С Успенским собором в Звенигороде соседствовало интересное каменное сооружение, какого я в Москве нигде не встречал, и мне подумалось, что оно тут стоит очень на месте. Звонница.
Колокольный звон — своеобразная старинная русская музыка, рассчитанная на массового слушателя и далекую слышимость. Созывая прихожан для молений, оповещая о ноя«арах, вечевых собраниях, нападениях врагов, эта музыка со временем стала частичкой народной культуры, способной передавать простыми средствами радость и тревогу, торжество и скорбь, умиление и печаль. Мастера колокольной музыки еще живут среди нас, и я вспоминаю, на кои редкостной ценностью в Москве мгновенно стала пластинка с современной записью ростовских звонов...
|
