|
И я не думал, не гадал, что в архивах ленинградского Эрмитажа вот уже полтора века лежат не прочитанные никем бумаги, с неопровержимой точностью устанавливающие имя подлинного строителя усадьбы Введенского и такого необычного парка вокруг нее. Узнав о них недавно и случайно, я в нуяшом месте познакомлю читателя с одним из документов, и вы встретитесь на этих страницах со старым знакомым.
 Кстати, круг моих знакомств все расширялся тут и расширялся. В Звенигороде стоял домик Чехова, писатель когда-то практиковал в здешней больничке, а я с детства любил его за то, что он был таким человеком, знал все про Каштанку и медицину, про людей и природу. Только мне всегда казалось, что смешные и несчастные герои его — чиновники, учителя, крестьяне, елуживые и служилые — больше несчастны, чем смешны, и надо бы не на них изливать печальнучо горечь, а на то, что сделало их такими. Куда ближе был мне тихий подвижник доктор Дымов и другой доктор, Астров, говоривший золотые слова: «Лесов все меньше и меньше, реки сохнут, дичь перевелась, климат испорчен, и с каждым днем земля становится все беднее и безобразнее... Но когда я ирохо-жу мимо крестьянских лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат немножко и в моей власти и что если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я. Когда я салхаю березку и потом вижу, как она зеленеет и качается от ветра, душа моя наполняется гордостью...» Он бесконечно близок мне, Антон Чехов, за такие человечные свои письма, за то, что «Чайку» и «Вишневый сад» назвал комедиями, за «Остров Сахалин» и, конечно, за то, что он был единственным классиком русской литературы, побывавшим в Сибири с творческими целями, и остается таковым вот унзд без малого сто лет. И еще я очень высоко ставлю чеховские высказывания в некрологе о Пржевальском, считая их достойными любой хрестоматии:«В наше больное время, когда европейскими обществами обуяла лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуясдают, утешают и облагораживают. Их личности — это живые документы, указывающие обществу, что, кроме людей, ведущих спор об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки неважные повести, ненуяшые проекты и дешевые диссертации, развратничающих во имя отрицания жизни и лгущих ради куска хлеба, что, кроме скептиков, мистиков, психопатов, иезуитов, философов, либералов и консерваторов, есть еще люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно осознанной цели. Если полонхительные типы, создаваемые литературою, составляют ценный воспитательный материал, то те же самые типы, даваемые самой жизнью, стоят вне всякой цены...»
А неподалеку от моей горы, за лесами, стояла деревня Дунино, в которой провел последние годы жизни Михаил Пришвин — мудрый чародей языка, ясный и чистый в каждой своей строке, как живительный лесной ручеек, писатель, проторивший собственную тропку в русской литературе, где, казалось бы, до него давно все было исхожено... Пришвин тоже проехал всю мою родимую сторонушку, за это внимание я глубоко признателен ему, однако неверно было бы считать, будто в моей оценке писателей существует этакий местнический критерий. Истинный художник, наверное, может жить где угодно, ему необязательно ездить в Сибирь или куда бы то ни было — своим внутренним огнем он может осветить и освятить любой жизненный материал. И все же, все же... После Чехова ни Лев Толстой, ни Бунин, ни Горький, ни Блок, ни Маяковский, ни Есенин, ни Алексей Толстой, ни Федин, ни Шолохов с Леоновым так ни разу почему-то не собрались заглянуть за Урал. И мы не можем знать, каких драгоценностей лишилась русская и мировая культура из-.?а этого факта в биографиях наших последних классиков. И. Е. Репин, познакомившись с первыми чеховскими очерками «Из Сибири», писал В. В. Стасову: «Какая могучая, чисто стихийная сила — Антон Чехов... пе оскудели мы, есть у нас талант, сделавший честь всякой бы эпохе». А «Остров Сахалин» стал подлинным откровением для русского и заграничного читателя, навечно остался свидетельством гражданского и нравственного подвига А. П. Чехова, который писал позже: «...после сахалинских трудов... моя московская жизнь кажется мне до такой степени мещанскою и скучною, что я готов кусаться...»
|
