|
Наступившей зимой я со страстью занялся Байкалом — там завязался сложнейший узел экономических, биологических, промышленных, лесных противоречий; хотелось разобраться в них досконально, объективно и честно; ни о чем другом не думалось и не писалось, хоть ты убей себя. Это была новая, трудоемкая,  сложная, большая ответственная работа, и Москва с ее сотнями учреждений, больших и маленьких контор, научных центров, с ее миллионами людей, среди которых всегда мояшо найти человека, знающего любой предмет лучше тебя, да еще с разных, по крайней мере двух противоположных точек зрения, становилась для меня средой взаимодействия с жизнью.
В качестве отдушины приоткрывал временами старые книги, труды историков и археологов, лекции Гудзия п летописи. Летние звенигородские и загорские впечатления поддеряшвали этот любительский интерес к старине, но я не знал еще, чем все кончится, потому что не было у меня ни цели, ни методики, ни системы, и я числил за собой одну закоренелую дурную привычку — бросать па полпути начатые дела, увлекаясь другими. В ту зиму мне показалось интересным, что специалисты не уверены, какие именно архитектурные предшественники послужили исходными образцами для строителей Успенского и Троицкого соборов. Принципиальное общее мнение, однако, было довольно определенным — зодческие истоки этих первых каменных строений возрояхдающей-ся Московской Руси надо искать в домонгольской влади-миро-суздальской архитектуре. Логично. Два века ничего не строилось, а по соседству, там, куда перед татаро-монгольским нашествием сместился с юга политический и культурный центр огромного, распадающегося в феодальных войнах государства, стоят великолепные храмы, шедевры древнерусского зодчества, которые, конечно, и должны были бы послужить москвичам своего рода исходной колодкой, мерилом пропорций, эталоном художественного вкуса.
Да, но Успенский собор в Звенигороде был проще и лаконичнее прославленных храмов Суздаля, Владимира и Переяславля-Залесского, на ном ленгала даже пекая печать суровости, почти аскетичной сдержанности. В Троицком была своя неповторимая особенность — для зрительного уравновешения массы громадных апсид барабан его с главою был странно, не по правилам смещен от центра храма, что усилило декоративность, подчеркнутую другими элементами внешнего убранства. Однако этот собор Троице-Сергиевой лавры перестал меня интересовать, когда я точно установил, что он пе был под Москвой первым послемонгольским каменным строением. Зато возросло внимание к Успенскому в Звенигороде. Дополнительные знания об этом замечательном памятнике московского зодчества и главная догадка пришли ко мне в следующем году, когда я снова поселился па лето под Звенигородом после долгой поездки на Байкал и кратковременной, но необыкновенно важной — в Чернигов. О байкальском путешествии рассказывать не стану — вскоре после нее я опубликовал большую художественно-публицистическую работу «Светлое око Сибири», в ней все нужное сказано; позя;е поднялась газет-но-л{урнальная буря, только в пей не содержалось ничего, о чем я бы ни написал первым, но лучше б последним быть или не быть совсем — был бы Байкал...
А вот черниговскими впечатлениями надо здесь поделиться, иначе нельзя двигаться дальше. Собственно, впечатление было одно —- Параскева Пятница, реставрация которой, как мне сообщили, в том году завершилась. Повидавшись со своими, я, помнится, перебежал две улицы, издали ловя глазом незнакомый высокий барабан над крышами, и за углом последнего дома задохнулся и похолодел. Дивное творение великого мастера предстало во всей сказочной красе — светлое и радостное, прочно стоящее на земле, как бы внезапно вырастающее из нее и мощно, неудержимо устремленное ввысь. В облике храма было что-то совсем необычное и в то над время такое, чего ты будто бы долго ждал и наконец дождался. Одно только слово подходило, чтоб подытояшть первое впечатление, — совершенство...
|
