|
Ради интереса я не раз спрашивал знакомых о московской розе ветров и в ответ на недоуменное пояшмание плеч сам недоуменно пожимал плечами — живут себе люди и не замечают даже главного направления  ветров, дующих над ними! Самые занятые отвечали: «Мне бы твои заботы!» Самые остроумные: «Вдоль улицы». Самые догадливые: «С Атлантики». Не знаю уж почему, только по кратчайшему пути потоки атлантического воздуха подходили бы к Москве с другой стороны, не с юго-запада. И в другом я убедился: люди, когда-либо переселившиеся в Москву из деревни, прекрасно осведомлены, по какую сторону от столицы находится ее, как они говорят, «сырой», «мокрый» и даи^е «гнилой» угол, и это знание для них настолько естественно, что они даже удивляются, как мояшо такого не знать.
Так вот, с юго-запада, со стороны, значит, Звенигорода дули все лето постоянные ветры, и старый лес под ними успокоительно шумел. Ветры приносили сушь и прохладу, моросливые и ливневые доледи, а однаяеды ночью гору затрясло, то есть это только лишь казалось, что трясет ее, потому что трясло дом, дребезжали, осыпая старую замазку, стекла, трещали стропила и шиферные листы на крыше, ветер, бросаясь под карнизы, силился сбросить ее и растоптать, за окнами синие молнии, как сказано в Игоревой песне, трепетали, били громы, слышался какой-то чертолом, тяжелые, утробные, будто из-под земли, удары, и в такие моменты взаправду потряхивало снизу, от земли. Потом, однако, стихло, все подровнял шум обильного дождя, и дочь перестала плакать, уснула.
На рассвете я вышел наружу и по-настоящему испугался. Чудо, что мы уцелели. Вокруг дома лежали повер-женные ниц лесные великаны, топырились безобразные корневища. Буря ломала старые, подгнившие у корневых шеек сосны, опрокидывала сильно парусящие ели, выворачивала из слабой дернины плоские корни, в привычной кругораме зелени зияли широкие просветы.
|
