|
Однако находка моя, о которой я собрался рассказать, таилась вне монастыря. Увлеченный его архитектурой, я как-то не обратил особого внимания на небольшую звенигородскую церковку, стоящую вдали,  над береговыми обрывами. Впрочем, в районе Звенигорода так много земного и небесного простора, что все тут вроде бы уменьшается. Посмотришь отсюда на Введенское — оно совсем игрушечное, как макет, на мост через Москву-реку — словно из спичек он склеен, и даже моя гора будто присела вдали, подравнялась с другими такими я«е, а в полоске зелени над нею уж никак нельзя угадать гигантских сибирских лиственниц. Расстояние уменьшает, а время возвеличивает. И возвеличивает не все подряд, а лишь одно-единственное — достойные деяния людей...
Успенский собор, когда я добрался до него, оказался но таким уж маленьким — он, пожалуй, был бы вровень с Параскевой Пятницей, если б их пососедить. И стоял он относительно главных строений древнего Звенигорода точно так, как Параскева относительно черниговского детинца — поодаль и в одиночестве. Только та возвышалась когда-то на людном торгу, а этот посреди военной крепости — почти отвесный обрыв и Москва-река с юга, какая-то речушка под таким же крутяком с востока, а со стороны города — овраги, глубокие искусственные рвы и валы. А еще Звенигородский кремль, оказывается, когда-то был обнесен стенами и представлял собою довольно крепкий орешек, о который мог обломать зубы даже очень зубастый неприятель.
Собор в центре звенигородской крепости был построен пять с половиной веков назад, вскоре после Куликовской битвы, и на этом обстоятельстве хорошо бы приостановиться.
Знакомясь с памятниками старины в Москве и вокруг нее, либо в дальних поездках по западу, югу и востоку европейской части страны, вы редко-редко услышите от экскурсовода пояснение, что такое-то сооружение построено в XIII или XIV веке. Татаро-монгольское иго высасывало из Русской земли все соки, распинало, уни-жало, разоряло, уничтожало великий древний народ, волею исторических судеб защитивший собою западные цивилизации. К сожалению, европейские наши соседи не были в те времена исторически прозорливыми и политически благородными. На северную Русь пошел с мечом Ливонский орден, на поверженную Белую и Красную набросились литовские захватчики, обескровливая богатейшие западные и южные русские земли, где надолго замерла созидательная яшзнь. Когда я спросил недавно у одного черниговского историка, есть ли о Северской земле какие-нибудь архивные материалы той эпохи, то услышал в ответ: «Черная дыра!» От родины великого автора «Слова» довольно далеко до Москвы, но и москвичам во главе с Дмитрием Донским пришлось дважды биться на стенах Кремля, когда их штурмовали Ольгер-довы полки. И если б не русский Север! Герои-северяне возвели тогда на подступах к своим столицам каменные твердыни Капорья, Изборска, Порхова, Ивапгорода — строили в Пскове и Новгороде храмы-замки, надежные крепостные башни, неприступные защитные степы. И очень вовремя! За два с половиной века, прошедших после славной победы над немецкими рыцарями Александра Невского, только герои-псковитяне выдержали двадцать шесть осад! На севере оставалось последнее хранилище русской свободы, национального духа и культуры. И совсем не случайно именно Псков сохранил дли нас первый в древности отчетливый след «Слова о полку Игореве». Несомненно, там был список бессмертной поэмы, потому что к псковскому «Апостолу» в 1307 году была сделана приписка: «При сих кпязех сеяшеся и ро-стяше усобицами, гыняше жизнь наша, в князех которы, и веци скоротишася человеком». Ученые считают, что безвестный писец не мог так сформулировать эту мысль, не зная следующей фразы из «Слова»: «Тогда при Ользе Гориславлпчи сеяшется и растяшеть усобицами, погиба-шеть жизнь Даждьбожа внука, в княжих крамолах веци человеком сократишась...»
|
